Врачебная династия Сигал


Врачебная династия Сигал (фрагменты из книги воспоминаний)

Глава 6. Подготовка врачей для страны.

В 80-е годы Михаил Семенович, как заведующий кафедрой онкологии, часто встречался по работе с руководителями казанской государственной медицинской академии. О нём с теплотой вспоминает ректор КГМА профессор Михайлов М.К.: «Михаила Семеновича я знаю много лет, ещё будучи кандидатом медицинских наук обращался к нему по поводу обследования больных и консультаций. Особенно тесно стали контактировать, когда я стал ректором, а Сигал — заведующим кафедрой. Вопросы касались подготовки кадров, всегда требовался какой-то резерв. Михаил Семенович был большим ученым онкологом, у него было много учеников, но на своей кафедре на заведование он не готовил резерв. На этой почве возникали беседы, обсуждения — Михаил Семенович всё отшучивался — и при жизни нам так и не удалось подготовить достойной смены. Однако, после своей смерти Сигал оставил научно подготовленную почву, на которой несколько человек сразу защитили докторские работы. Бывал я и дома у Михаила Семеновича, удивляло обилие литературы, не только монографий, но и зарубежных журналов: настоящая рабочая обстановка. Это была дружба старшего с младшим — разница в возрасте была значительна. Контакты с семьей продолжались и после его кончины. Были вопросы по поводу обучения младших детей и увековечивания памяти Сигала в онкологической клинике».

Кроме учебной, научной, клинической и чисто хирургической деятельности огромный пласт проблем был связан с организацией онкологической помощи, материальным обеспечением диспансера, наконец, строительством новых помещений и ремонтом старых. Эту сложную и, во многом, неблагодарную работу взял на себя главный врач клинического онкологического диспансера, а ныне — заведующий кафедрой онкологии и хирургии КГМА, профессор Хасанов Рустем Шамильевич.


В 1985 году, в возрасте 29 лет, ему в Министерстве Здравоохранения Татарстана предложили стать главным врачом республиканского онкодиспансера. Это было очень ответственно. Рустем Шамильевич согласился, так как обещали дать квартиру. С Михаилом Семеновичем Хасанов был знаком немного ранее, по работе горбольнице №15, где Сигал консультировал диагностически сложных онкологических больных. Пренебрежительно профессор ни к кому не относился, но мог, конечно, вспыхнуть, когда лез в его сферу не разбирающийся в этом человек. Так исторически сложилось, что клиникой руководил Сигал, хотя юридически за лечебный процесс отвечал главный врач.

Рустем Шамильевич вспоминает: «Чаще мы с Михаилом Семеновичем находили общий язык, но иногда спорили и очень скоро я понял, что разные острые вещи лучше обсуждать с ним наедине. Сигал говорил, что организация онкологической службы — очень сложное дело. Ему было проще работать с больными, оперировать, а там уж — какой пациент поступит. А раннее выявление, работа с общей лечебной сетью были для профессора неинтересны. А ведь ясно, что спасает не тот, кто лечит больного с IV клинической группой, а работники передовой. Те, кто выявил опухоль на ранней стадии. Противораковая программа, эшелонированное обследование — я сосредоточил свои усилия в этом направлении. Хирургия в восьмидесятые годы в нашей клинике доминировала, не было нормальной химиотерапии и лучевой терапии, ранней диагностики. Михаил Семенович был полностью поглощен хирургией:

— Ну вот если мы ничего не смогли, ну что тут скажут радиологи?

Хирургия была нормальная, освещенная великим именем Учителя, а вот остальное… Всё это пришлось поднимать. Мы закупили аппарат «Рокус» для облучения, построили здание для химиотерапии. Многие годы приходилось развивать то, что отвечало не велению времени, а велению специальности — онкологии. Хирурги всегда к этому относились ревностно:


— Как это так? Хирургия наш хлеб, хирургии нужно помогать, финансировать, уделять максимум внимания.

Это и сейчас чувствуется. Не во всём я мог согласиться с Михаилом Семеновичем и в вопросах образования молодых врачей больницы. «Чего молодежи ехать учиться, всё можно узнать здесь, в нашей клинике» — говорил Сигал и это была его ошибка. Отголоски этих вещей есть и сейчас. Поэтому мы не внедрили и не изучили хорошие вещи, например, гипертермию, фотодинамическую терапию. Мы остались классическими».

В 1986 году Рустем Шамильевич понял, что здесь нельзя работать, больных лечить нельзя в это помещении. Полы в хирургическом отделении разрушены, в ухабах, в ямах, человека можно просто было потерять на каталке. Операционные были в ужасном состоянии, сыпалась штукатурка, щели кругом. Он пригласил секретаря обкома партии, была чрезвычайная комиссия и диспансер, построенный в 1972 году и уже перенесший один ремонт, решили снова закрыть на капитальный ремонт. Катастрофа! Было нужно куда-то переместить службу и коллектив, не растеряв его. Клинику приняла Республиканская клиническая больница и городской онкодиспансер. Как быть с ремонтом? Закрыть-то закрыли, а мощностей ремонтных организаций не хватало. Был дефицит всего: линолеума, краски, рабочих, наконец, — всё по лимитам. В таком же фаворе были и строительные организации: нужно было заранее попасть в план, без этого они не могли ничего делать.  То есть, если обычным путем, то лет пять, минимум. Рустем Шамильевич поехал в Набережные Челны, где у него работали родственники и они сказали: «КАМАЗ может помочь, почему не воспользоваться?» Появилась идея: заключить договора на профилактический осмотр рабочих. Однако, было ясно, что с таким молодым главврачом никто из серьёзных людей, облеченных властью, руководящих огромным заводом, говорить не станет. Рустем Шамильевич попросил Михаила Семеновича  поддержать его, поехали вместе. Заключили договор. Сигал говорил:

— Какие люди, какой Генеральный директор, он сказал, что они сделают всё! Почему мы раньше не ездили?

Он так верил людям, был наивен, ему казалось, что раз они так сказали, то уже всё точно будет сделано. Хасанов понимал, что нужно ещё ходить десятки и десятки раз, писать и капать. Они вдвоём много раз ходили в министерство здравоохранения и даже два раза в обком партии!

В результате онкодиспансер заключил долговременный договор с КАМАЗом. Как говорит Рустем Шамильевич, кто кому помог — трудно сказать. Всё это доставалось горбом коллектива. Врачи делали профилактический осмотр и посмотрели всего за несколько лет 12.000 человек. Если пересчитать на стоимость таких осмотров сейчас, то ремонт диспансера стоил значительно меньше. Но это были советские времена и денег никто не считал! А завод сделал за два года капитальный ремонт, рабочие приехали со своим стройматериалом, жили при больнице. Потом состоялось знакомство с Николаем Ивановичем Бехом — генеральным директором тракторного завода в Елабуге (ЕлАЗ). Там шла комсомольская стройка и деньги из Москвы поступали бесперебойно. И с ними заключили договор о взаимном сотрудничестве. Именно ЕлАЗ стал финансировать ремонт и строительство новых корпусов республиканского онкодиспансера. Бюджетных денег на это, конечно, не хватило бы. Михаилу Семеновичу понравилось, он всё это ухватил и частенько говорил главврачу: «Рустем Шамильевич, давай ещё кого-нибудь попугаем раком». После ремонта во всех палатах появились умывальники, открыли отделение реанимации, приличное помещение появилось у кафедры. Были построены хорошие операционные с прекрасными полами. Сигал также выезжал на профосмотр для обследования заводских VIP-персон. Это назвалось «профессорский профосмотр». Из казанских предприятий особенно помогал вертолетный завод.

Рустем Шамильевич говорит: «На пятиминутках он бывал строг, особенно если не было кислорода и приходилось отменять операционный день. А тогда это было довольно-таки частое явление. Когда я пришел работать, в больнице не было даже заместителя по хозяйству, всё пришлось создавать с нуля. Хозяйственной службы не было, ни одного собственного сантехника или электрика — приходили совместители из ЖКО. Представляете? Как можно всё это было обеспечить? Анестезиологов не было, наркоз давали хирурги вплоть до 1987 года. Как можно было говорить о великой клинике? Велик был только Михаил Семенович. Возражать ему было трудно: ты и молод, и недавно, и в специальность эту пришел со стороны, не онколог. Поэтому мне приходилось подбирать слова очень точно, суждения формулировать без червоточинки, говорить наверняка. Профессор часто возмущался безответственностью, разгильдяйством: вовремя не пригласили, хотя он всегда у телефона. Это было время становления хирургии пищевода, мне пришлось создать такую специальную структуру во главе с Евгением Иосифовичем Сигалом. На базе одного торакального отделения было организовано два. На мой взгляд, Евгений Иосифович больше хирург и научный работник. А что касается  организации — ему повезло, у него старшая сестра, такой замечательный человек — Кадрия Газизовна. Мне же лично пришлось пожертвовать хирургией для организации диспансера. Защитил кандидатскую, когда были созданы и отлажены все службы.

Однажды в Питере проходил съезд онкологов России. Гостиница, Ленинград, шведский стол. Фоат Шайхутдинович тайно оплатил за Учителя заранее, а тот не замечал, как проходила оплата. Он был готов, но ему говорили — потом, потом. Михаил Семенович  был очень добрым и был готов отдать последние деньги, чтобы помочь коллегам. А в конце съезда засуетился:

— Куда платить? К кому обратиться?

— Нет, Михаил Семенович, всё в порядке.

— О, как съезд организовали, надо же! Ничего не надо платить! Вот это оргкомитет, я понимаю!

В Челябинске проходила Всероссийская конференция по раку желудка. Рядом с нами в гостинице «Малахит» поселился один из руководителей Российской онкологии. Михаил Семенович, Асия Валеевна и я договорились вечером погулять по городу. Жду, а их нет и нет. Поднимаюсь на этаж — огромная очередь в номер к Сигалу. Кто-то просит проконсультировать, кто-то хочет сказать здравствуйте, кто-то — получить автограф, кто-то — приехать на цикл — самые разные вопросы. Всего не менее 10 человек. Выходит этот руководитель из своего номера и краснеет — у него пусто, его никто не знает, никто им не интересуется. Не нужен. Такое признание ученого с периферии, а у него — нет!

Захожу в номер без очереди.

— Вот, Рустем Шамильевич, не отпускают и неудобно как-то. Прямо они идут и идут, а я что-то устал, — говорит шеф. — Давайте понемножку выпьем, мне вот тут принесли, такая штука… Алкоголь Михаил Семенович употреблял крайне редко, под хорошее настроение. Шёл 1988 год. Был сухой закон и у каждого нормального человека был соблазн выпить. Даже потом, на товарищеском ужине в день окончания конференции в ресторане «Уральские пельмени» вино было в кувшинах, разливали тайно. А потом мы втроём весь вечер гуляли, стояла великолепная осень, вокруг прекрасные парки, тепло, концерт органной музыки.

Я видел величие и слабость нашей школы. Слабость в организации службы, в уровне лучевой- и химиотерапии, в излишнем радикализме. Многие ошибались, например, при раке молочной железы. Сколько сделано калечащих операций! Хотя и в то время мы стали отказываться от обширных мастэктомий, речь шла о радикальных резекциях. Была вера в нож и что им всё можно победить. Нужно знать другие школы — чем и как люди работают, в стране и за рубежом. Хирургический компонент у нас очень силен, нет слов. Мировая онкология говорит, что рак пищевода во многих случаях просто не стоит оперировать, риск хирургии настолько огромен. Даже в наших руках летальность порой высока. Однако, всё меняется, молодые ребята много ездят по стране и миру, смотрят, учатся, поэтому мы на плаву».

Уже в первые годы работы в должности главного врача онкодиспансера перед Рустемом Шамильевичем встала серьёзная кадровая проблема — нужно было формировать свою собственную команду. Не хирургов, не врачей-онкологов, а именно руководителей большого лечебного учреждения. Одним из ближайших помощников — заместителем по лечебной работе — на многие годы стала Луиза Гайнутдиновна Карпенко, по специальности — анестезиолог. Она также любезно согласилась поделиться своими воспоминаниями о династии Сигал:

«Меня, как анестезиолога, допустили до работы с Михаилом Семеновичем весной 1987г. Врачебный стаж был один год. Профессор с новым человеком всегда был осторожен, доверие нужно было заслужить. А принято было так: если хирург решил, операция будет обязательно выполнена. Даже если анестезиолог ставил риск V степени, его мало кто слушал. Прогнись и сделай. Нет такого больного, которому нельзя дать анестезию. Не бывает невыполнимых операций, хотя выбор препаратов для наркоза был чрезвычайно мал. Сигал, как правило, долго не говорил, будет он делать радикальную операцию или нет. Обратимая мобилизация могла идти 3-4 часа.

— Что Вы делаете, Михаил Семенович?

— Обратимую мобилизацию, разве не понятно?

Так он заставлял нас учить анатомию, знать этапы операции, ты не должен был приставать к нему. Подойти, посмотри живот и пойми этап операции. Это было хорошее обучающее действие, своим односложным ответом профессор заставлял знать операцию. Приходилось читать книги по хирургии, атласы. Мы были готовы ко всем осложнениям и особенностям послеоперационного периода. Важно, чтобы по ходу операции держалось достаточное давление, не было тахикардии. Мы четко знали: это кровотечение из передней брюшной стенки или из полости живота. Повторные операции, если они были необходимы, делались по настоянию анестезиолога, а не хирурга.

Вечером на дежурство Сигал делал два звонка: хирургу и анестезиологу.

— Как дела?

Не дай бог ты неправильно сформулировал ответ.

— Всё замечательно, Михаил Семенович, но у этого больного подтекает из полости больше, чем положено.

Всё. Через 15-20 минут въезжала  во двор машина, он одевал свою шапочку, немножко так наискосок.

— В чем дело? Рассказывайте.

Нужно было четко сформулировать свою мысль и ответить. По каким-то нюансам разговора, речи, тональности он ловил то, что ты по телефону говоришь ему неправду. Он был взрослым человеком и понимал, если доктор начинает говорить быстрее или заикаться, ситуация вышла из стандарта. У него не было ни выходных, ни праздничных и он не понимал, если кто-то говорил, что у меня есть ребенок, есть планы на воскресенье. Это было для него неприемлемо и пока ты молод, должен быть в больнице, в клинике. Трехкопеечная лампочка на зонде для трансиллюминации была в расположении анестезиолога. Это входило в обязанности, которые не обсуждались. Раз он так сказал, значит так должно быть.

Приходил на работу в 7.30., до утреннего рапорта осматривал всех свежепрооперированных больных. В то время мы очень опасались «туалетной болезни» —  многие погибали от эмболии легочной артерии после раннего вставания.

Отпуск у Михаила Семеновича был с 1 июля, а 20 июня он прекращал оперировать, так как все пациенты должны быть выписаны. Он не уходил в отпуск, пока не выписывал последнего больного. Выходя из отпуска, он две недели присматривался, вживался в ритм, а не стазу вставал к операционному столу. Летом он не оперировал, хотя всегда был доступен.

Помню, Михаил Семенович никогда не спрашивал какое давление, подходил и клал руку на пульс.

— А что у Вас больной бежит?

— Почему?

— А у него пульс больше 100, значит он не лежит, а бежит.

То есть, ему не хватает либо аналгезии, либо анестезии, либо релаксации. Иносказательно он давал анестезиологу знать, что он в чем-то не прав. Иносказательная критика для меня всегда важнее.

Давление должно было быть не менее 120 мм рт, при ангиотензиометрии он также всегда требовал высоких цифр, хорошего интрамурального кровотока. «Почему нет препаратов? Я ничего не понимаю…». Если после операции возникала пневмония, инфаркт, несостоятельность анастомоза без видимых причин, он винил анестезиолога. Сильно переживал, анализировал и думал о профилактике. Если Сигал приходил и у больного на 4-й день после гастрэктомии не шли газы, он заставлял самого врача ставить клизму немедленно.

Если он шел на брюшно-анальную резекцию и не был подготовлен кишечник, то  приглашал хирурга и говорил: «Ты видишь в каких условиях я оперирую». И врач начинал промывать кишечник на операционном столе. Это считалось естественным и нормальным. Михаил Семенович учил правильно относиться к своему делу и этим объясняется его жесткость. Если ты прооперировал больного, пациент должен выжить и для этого нужно приложить массу усилий. Он был плановый товарищ, всё должно быть по плану.

Сигал порой был очень неуклюж, когда поздравлял с каким-нибудь праздником человека, это было забавно. Я его обожала и уважала. Первое — как хирурга, второе — как доктора.

Когда он читал лекции и его отвлекали наружу, он возвращался и продолжал лекцию со следующего предложения. При этом никаких записей.  Наизусть. Лекции были выверены и откладывались в голове, их не нужно было записывать. Часто свои лекции он заключал так: «Да, человек создан для жизни и он должен жить счастливо».

Сбор анамнеза у постели больного с ним было пыткой, он спрашивал о таких мелочах… о чем другие не обратили бы внимания. У желудочного больного сидел по 20-40мин — смотреть его, раздеть, пальпировать живот с поворотом, селезенку посмотреть. Печень перкутировать. Перкуссия, как у музыканта, посмотреть через прямую кишку. Обход шел 2-3 часа. Больные были с Камчатки, Чукотки, Дальнего Востока, Прибалтики. Каждого пациента Михаил Семенович смотрел академично, по строгой схеме, хотя при необходимости очень быстро принимал решения.

Во время операции не торопился, хотя мог сделать гастрэктомию за два часа. Движения рук были всегда хорошо выверены. Панкреатодуоденальная резекция шла по 10-12 часов и это было тяжело. Если я скажу, что анестезиологи стояли в очередь поработать с Сигалом в операционной, это будет не совсем верно. Поэтому на моё место у изголовья больного, оперируемого Михаилом Семеновичем, многие годы никто особо не претендовал.

Всегда ценил малейшее проявление заботы о нем, благодарил, если ему помогали завязать халат, вытереть пот со лба. Поправил свет без его напоминания, изменил поворот стола. Был благодарен, что он тебя не просил об этом, а ты сам.  В его присутствии никто громко не смеялся, не шутил, музыка не играла. Хотя прекрасно понимали, что он ушел в свой живот и ему не до тебя и не до чего. Запомнились неуклюжесть в быту и вежливость беспредельная».

Работа анестезиолога в хирургическом отделении всегда непроста, особенно — в онкологии. Вспоминает доктор Шаймуратов И.М.: «Михаил Семенович жёстко отслеживал всех прооперированных им больных. Он в полной мере соответствовал принципу, что хирург должен жить в клинике. Профессор заставлял в ней жить и других. Школа была очень суровая. Если находил виновника осложнения или несделанной вовремя работы, то во время врачебной конференции все получали то, что заслуживали. Раздавал эти вещи справедливо, и любимому племяннику доставалось, и всем. Не взирая — доценты свои сопели, краснели, хлопали дверью. После смерти Сигала публичных разносов больше никогда не было. Ругал за неправильно выбранную тактику, разбирался каждый случай. Почему больного оставили без внимания — недобросовестное отношение к работе. Даже не за ошибки технического плана. Крайне ненавидел, когда его пытались ввести в заблуждение. Такие попытки были, особенно в последние годы жизни — он прямо взвивался, так как всё быстро раскусывал. «Неверно. Надо читать то-то и то-то. Нужно опыт учитывать. И своей клиники и данные литературы». Все врачи красные сидят — ответить нечего. Если был виноват анестезиолог, то перепадало и ему. Но шеф никогда не делал разницы, не выделял касту неприкасаемых, как это у нас сейчас есть — хирурги, безгрешные изначально.

Работа в операционной для анестезиолога была достаточно сложной. Шеф требовал всегда стабильного артериального давления у пациента. Но это практически невозможно! Давление играет, невозможно у онкологических больных с гиповолемией держать его на одном уровне. Особо у пациентов с раком пищевода, они истощены, длительно голодают. Часто манипуляции на пищеводе или на легком сопровождаются гипотонией. Это объясняли рефлексогенным влиянием на сердце при тракции. На самом деле ничего подобного не было! Давление «рушилось» из-за пережатия нижней полой вены и нарушения венозного возврата при выделении органа.

Михаил Семенович чрезвычайно ценил в людях честность, был справедлив. Видел, когда врачи относятся к своей работе добросовестно, а ошибки — они бывают, они неизбежны. Был случай, когда больной перелили иногруппную кровь. Виноваты были два врача: хирург и анестезиолог. Это была даже не халатность — случай для определения группы был очень сложный, прямого конфликта донор-реципиент при переливании не было. Больная умерла. Обоих врачей Сигал пригласил к себе в кабинет. Потом вместе пошли к Главному врачу республиканской станции переливания крови. Долго беседовали вчетвером, потом старшие остались вдвоём. Через 15 минут профессор вышел из кабинета серьёзный, но спокойный. Никаких мер не последовало, приказа по Минздраву Республики не было.

Шеф был вспыльчив, иногда мог наорать совершенно необоснованно. Однако, у профессора была своеобразная форма извинения: через несколько часов в коридоре остановит, постоит, посопит и скажет что-то простое, например:

— Вот у Вас, вижу, карманы за перила задевают, тоже рвутся.

— Да, Михаил Семенович, бывает.

— Вот и у меня эта проблема — смеется шеф.

На праздниках вёл себя крайне скромно, сдержанно, долго не сидел. Речей не любил, чего там распространяться… Можно сказать, жил и отдыхал одной работой».

Все эти годы Михаил Семенович продолжает воспитывать молодых хирургов, создавать собственную онкологическую школу.

Вспоминает заведующий первым торакальным отделением профессор Потанин Владимир Петрович. «Первый раз я увидел Михаила Семеновича в мае 1975 года, когда по рекомендации В.Ф. Наумова пришел подписывать заявление о приеме в клиническую ординатуру на кафедру хирургии и онкологии Казанского ГИДУВа. А настоящее знакомство началось с сентября этого же года, когда вся кафедра появилась в клинике, после отпусков. Но осмысление этого человека и его вклад в формирование моей личности продолжается до сих пор. К сожалению, только с годами начинаешь понимать (если ты не полный идиот) роль его непосредственного участия в воспитании тех качеств, которые помогли тебе стать настоящим профессионалом.

Сигал М.С. был весьма эмоциональным человеком, особенно в тех вопросах, которые касались профессии онколога-хирурга и самой личности хирурга. Как человек с высокой самодисциплиной, был нетерпим к какой-либо расхлябанности, недобросовестности и бесчестности. Что я имею ввиду? Один из принципов в хирургии — специализируешься в патологии брюшной полости, будь любезен овладеть всем арсеналом операций на органах брюшной полости. Особенно это касается онкологической патологии. И прежде чем уйти из брюшной полости, закончить операцию, хирург обязан сделать все, даже порой невозможное, чтобы быть честным перед собой и перед больным. Этот касается любой анатомической структуры. У Михаила Семеновича этот принцип был возведен в основной, он требовал его безоговорочного выполнения от своих коллег и учеников. Абсолютно не терпел фальши. В 1975 году только начали осваиваться сложные операции на пищеводе, желудке, легких, толстой кишке и мягких тканях. Вмешательства были весьма травматичны. И только после интраоперационной консультации Сигала хирург мог отказаться от радикальной операции. Так благодаря его дотошности хирурги постепенно осваивали сложнейшие операции, которые в настоящее время превратились в повседневность.

Шеф мог очень сильно и эмоционально отругать за какую-либо провинность. Особенно, если это касалось послеоперационного ухода и наблюдения. Но был незлопамятен и быстро отходчив. Буквально на следующий день мог пригласить к себе в кабинет и в более мягкой форме повторить накануне сказанное, пожелать удачи. И все это не ради поднятия своего авторитета и «знай свое место», — все ради благополучия больного и желания научить тебя, бестолкового, как правильно работать в профессии, которую ты добровольно выбрал.

Практически всю свою жизнь Сигал посвятил клинике и своей профессии. Михаил Семенович был одним из немногих учителей, который уделял массу личного времени своим ученикам, как в научной работе, так и в практическом совершенствовании. Он учил всех, кто хотел научиться, но поблажек никому не давал. Из клиники уходил одним из последних, приходил всегда первым. Дома начинался его второй рабочий день. В совершенстве знал последнюю информацию по онкологии. Выписывал практически все как отечественные, так и зарубежные журналы. Высокий уровень профессионализма, который поддерживается в клинике на протяжении многих десятилетий, заложен талантом, терпением и здоровьем Михаила Семеновича — классного профессионала и прекрасного учителя.

Вопрос воспитания молодёжи всегда стоял очень остро. Люди обижались на замечания, коллектив только создавался. Была молодёжь, которая мало ещё что знала. Проблемы возникали у него и у больных, а до нас, юнцов, понимание доходило только потом. Ругал за неправильно собранный анамнез, который дезориентировал Михаила Семеновича; за недопонимание роли лечащего врача; за дренажи, которые нужно было своевременно промывать или удалять; за несделанный вовремя рентгеновский снимок, бронхоскопию, прозерин; за неверное назначение диеты —  когда поить и кормить больного. Эти мелочи очень много значили. Необязательность вызывала негодование у руководителя клиники. Как можно наплевательски отнестись к своим обязанностям, когда всё так явно, понятно, неоднократно разжевано? Установки были известны, но к ним относились не совсем серьёзно, недопонимали важности соблюдения мелочей для выздоровления больного. Тот же дренаж: забился — сегодня скопилась жидкость — завтра абсцесс — послезавтра перитонит, потом сепсис и смерть.

Михаил Семенович был не медлителен, а тщателен. К тканям относился бережно. Ассистентов бил по рукам, если неверно помогали. Сейчас стало проще. Больной поступает с большой опухолью, но она сокращается после лучевой терапии и оперировать легче. Раньше опухоли были огромными и их удаление требовало особой тщательности. Затратить 3-4 часа на рак пищевода — это норма.

Пришел я в торакальное отделение в 1976 году. В 1981 году Тазеев Р.М. перешел на кафедру, а меня взяли в заведующие. Михаил Семенович лично курировал это отделение. Ассистировал молодым, как правило,  Рифкат Мингазович. Они обучали нас таким сложным операциям, как пульмонэктомия и экстирпация пищевода. Сигал, как руководитель клиники, мог вмешаться в любую операцию. Даже в свой неоперационный день он заходил, стоял, смотрел, мог прокомментировать тет-а-тет, не спеша обходил все столы. Его светлые глаза и дыхание всегда были рядом».

Однажды Михаил Семенович обратился к Потанину:

— У меня лекция, я почитаю, а ты пока открывайся (начинай операцию).

Когда он пришел, Владимир Петрович сделал уже пульмонэктомию. Сигал посмотрел: тут делать нечего. Потом ругал своего ученика: «Я разрешил только торакотомию сделать, а ты что сотворил?»

Самигуллин М.Ф. вспоминает, как Михаил Семенович боролся с пьянством, особенно в среде анестезиологов. Один опытный анестезиолог после дежурства был вынужден давать наркоз на два операционных стола. И было тяжело, он решил немного выпить, случайно оказался рядом Марсель Фаикович, зашел шеф. У Сигала была привычка: хватал за плечо, сильно, до синяков, наклонялся к уху и говорил что-либо. Тут он тоже схватил Марселя и говорит: «Мне кажется наш коллега немного не в себе. Я Вас очень прошу, проследите за этими двумя наркозами». При разговорах о власти, существующем строе был очень сдержан, немногословен — жизнь наломала.

Курил Михаил Семенович исключительно «беломор», пока не случилось первого инфаркта в Магнитогорске. Часто говорил: «Лучше я умру за операционным столом, чем где-то». Почти так оно и получилось.

К праздникам Михаил Семенович относился очень своеобразно. Мог забыть о своём дне рождении, назначив операцию на пищеводе продолжительностью 7-8 часов. Он всегда очень неуклюже принимал поздравление со своим днем рождения. Ему было неловко, он не считал, что это настолько значительный день. Не понимал, почему люди пришли поздравить с днем рождения его. Михаил Семенович никогда не позволял ажиотажа вокруг своей жизни, по крайней мере, физического ажиотажа. Он всегда этому сопротивлялся. В один из последних лет сотрудники подарили цветной телевизор и ему было неловко. Для него значимыми были совсем другие дни, даты и события. Какие именно?

Выход новой книги, написанной шефом, был самый торжественный момент в жизни коллектива. Он всех приглашал к себе в кабинет. Сотрудники выстраивались по рангу: от доцента до ординатора. Михаил Семенович заранее готовил все книги с дарственными подписями. К каждому подходил, вручал книжку, жал руку, целовал. Это были незабываемые моменты настоящего праздника!

Собственные книги приносили не только радость. Издавать их было ужасно сложно. Сигал иногда приходил в отчаяние, в стол писать не хотелось. «Мне это даже не надо — говорил он соавторам, — если пробьёте — тогда давайте». Чтобы «пробить», вернее издать книгу, нужно было попасть в план одного из издательств, которых вообще-то было немного. Удавалось это нечасто и только через крупных чиновников, которые были благодарны своим врачам за помощь. Реальное сотрудничество у онкологов возникло с издательством Казанского Государственного университета. Отдельная история — поиск бумаги для будущей книги и картона для обложки. Этим авторы в 70-80-е годы также занимались самостоятельно. Авторский гонорар выплачивали через 2-3 года после выхода книги, его едва хватало на покупку новой пишущей машинки. Несколько книг Михаил Семенович написал в соавторстве с Ахметзяновым ф.Ш.

Впервые Фоат Шайхутдинович увидел Михаила Семеновича в 1970 году, на курсах переподготовки в ГИДУВе. Это была такая глыба недосягаемой высоты, что молодой хирург не мог и подумать, что с этим человеком со временем они  проведут за совместной работой много дней и ночей, напишут диссертацию, несколько монографий и множество статей. Что этот человек, с которым они проживут рядом целую жизнь, будет для него ближе близких и Фоат Шайхутдинович будет называть Сигала своим первым и единственным Учителем в онкологии. Фоат Шайхутдинович ассистировал Михаилу Семеновичу всего два раза в 1970 году и оба раза падал в обморок, такое было и с Кочневым О.С. — операции были весьма и весьма продолжительны. А в одной клинике они работали совместно всего полтора года.

Ахметзянов получил тему в 1974 году, защитил в 1983-м, но с 1975 года они почти каждый день работали с Учителем вечерами зимой и летом над новыми материалами. Садились в шесть вечера, а вставали не ранее десяти, у Михаила Семеновича была богатая библиотека. Всегда журналы немецкие и американские, румынские и чешские, по хирургии и гинекологии. Он знал польский, немецкий, румынский, украинский. Выучил затем английский — Ивков, переводчик, сын белогвардейского офицера — учил его. Переводил Сигал свободно, но у него не хватало времени, поэтому он на пол ставки содержал переводчика.  Работа над последней книгой была закончена за две недели до его смерти.

Тёплые отношения Учителя и ученика сохранялись тем, что они не работали в одном коллективе. Фоат Шайхутдинович любил расспрашивать Михаила Семеновича о жизни, но тот говорил: «Нужно работать дальше над книгой, времени мало, я могу умереть».

Жена Ася в последний год жизни не хотела, чтобы Михаил Семенович много оперировал, а тот говорил, что не может без хирургии. Сигал перед смертью 3-4 дня подряд оперировал кардиальный рак — наиболее сложную локализацию опухоли желудка. Заставил организовать сотрудников торакальный цикл месячный, готовя его летом, вызвав всех из отпусков.

Сигал отмечал усидчивость дочери Инны, летом она часто сама занималась математикой. Сына часто пугал автоинспекцией: сынок, ГАИ. Тот прятался под панель машины и вылезал назад только по команде отца. По телевизору смотрел только программу «Время», кино не любил.

В начале общения с любым человеком относился с недоверием, а потом был разговорчив. Удивлялся перестройке и считал её главным достижением — разрешение вероисповеданий. Сам из партии не вышел до конца жизни.

Летом в 80-х годах Сигал со своей семьей жил у Фоата Шайхутдиновича на даче, на правом берегу устья реки Свияги, притока Волги. Жил по нескольку недель и так повторялось из года в год, на протяжении нескольких лет. После завтрака хирурги садились работать над рукописями, а дети в сопровождении мам отправлялись в лес, за ягодами, купаться на Волгу. В те годы Михаил Семенович воспитывал дочь Инну и сына Альберта, у Фоата Шайхутдиновича подрастали три дочери. Сигал очень любил свою семью. После обеда он  отдыхал — как правило, читал роман-газету, а к вечеру обе семьи опять шли на Волгу. Дети купались, а мужчины прогуливались по берегу вдоль реки и спорили о будущем страны и хирургии. И так повторялось изо дня в день. Вечером профессор усаживал вокруг себя детей и взрослых, рассказывал случаи из жизни: как учился в Донецке перед войной, как работал врачом в Печлаге, как запрещали строить бани рядом с дачей уже в 70-е годы ХХ века.

На Свияге профессор и его ученик подготовили книгу «Гастрэктомия», и уже через год после её выхода (1987 год) стали работать над вторым, расширенным изданием монографии, которая вышла в свет уже после смерти Учителя, в 1991 году. В промежутке рождались совместные статьи, заявки на изобретения, шла правка уже изданных работ. Творческий процесс был построен так, что Фоат Шайхутдинович заранее создавал подборку литературы, Михаил Семенович просматривал и начинал диктовать, а тот сразу печатал на машинке. Работа над первой книгой шла 3 года, над второй — полтора. Первую книгу перерабатывали 5-6 раз. Немцы предложили переиздать руководство в Германии, но этого не произошло, так как они увязывали выход монографии на немецком языке с закупкой Россией большой партии германского оборудования.

Телевизор Сигал не смотрел, только программу «Время». Доклады Сигала печатались в США, Англии, Японии. Его приглашали приехать и выступить на конференциях за границей и сам он мечтал об этом. Но нет, он был невыездной. В Германию за месяц перед смертью не выпустили.

Ахметзянов Ф.Ш. вспоминает о тех временах так: «Однажды он дал Альберту яблоко и тут же отобрал. Ребенок закричал:

— Отдай, это моё яблоко, отдай!

— Вот видите, ничего ещё не заработал, а уже требует — прокомментировал ситуацию метр».

Симпатия была взаимной и Михаил Семенович нередко давал ученику полезные советы:

— Фоат Шайхутдинович! Вы скоро защитите кандидатскую. Вам обязательно нужно вступить в партию, это откроет для Вас совершенно новые перспективы — поучал Сигал в 1982 году.

— Зачем, Михаил Семенович? Я и комсомольцем-то не был — отвечал ученик.

— У Вас появится возможность стать доцентом!

— Вот посмотрите, скоро вы все начнете подавать заявления и уходить из этой партии.

— Вы что! Тихо, тихо. Нас могут подслушать — шептал профессор — разговор происходил в его кабинете.

Однажды Фоат Шайхутдинович пришёл к Михаилу Семеновичу работать над книгой, а тот предложил сначала досмотреть фильм «Рабыня Изаура». Сериал. Так прошло несколько вечеров, потом Сигал больше не стал смотреть телевизор.

— Посмотрите, Изаура рабыня, а с ней обращаются лучше, чем с человеком с Советском Союзе! — подытожил метр.

Другим серьезным поводом для праздника, кроме издания книг, могла быть выписка домой больного, который протекал тяжело, с осложнениями, возможно, после нескольких операций. Это был значительный день — когда больной после осложнения выписывался: пневмония, инфаркт, перитонит. Проще говоря, был на волосок от смерти, но выжил.

Хамидуллин Р.Г. вспоминает: «Всем коллективом за праздничным столом собирались редко, касательно защит. Большой праздник был, когда Рифкат Мингазович защитил кандидатскую диссертацию. Тогда защиты проходили редко, не как сейчас. Это был шикарный банкет в ресторане «Акчарлак». Михаил Семенович был с Асией Валеевной, врачам очень приятно было, что пригласили всех молодых хирургов. Состоялся вечер шикарного общения, Сигал вёл праздник и был, как и во всем, на высоте».

Огромное внимание кафедра уделяла обучению прикомандированных врачей. Как вспоминает доцент Дружков Б.К., курсантов принимали так: один день рак желудка на трёх столах, другой — три легких, третий — три пищевода. Больных к циклу специально накапливали, готовили заранее. Первые 10 дней цикла лекции не читали вообще, были только операционные дни. Для курсантов была специальная трибуна. Через неделю врачи были подготовлены к уровню клиники и слушали далее лекции совершенно с иным интересом. Курсантов всегда брали вторым ассистентом, а иногда и первым, и по двое. Наиболее толковым даже давали делать операции: гастрэктомии в том числе. Курсанты часто приезжали повторно через 5-6 лет и даже трижды. Слава распространялась по стране и люди ехали. Они говорили: «Если хочешь прибарахлиться и погулять — поезжай учиться в Москву. Если желаешь походить по театрам, насладиться красотой Белых ночей — поезжай в Питер. Ну а если думаешь освоить новые операции, продвинуться в любимой специальности — нужно ехать на Волгу, в Казанский ГИДУВ».

Для многих хирургов, даже с немалым стажем работы, обучение в клинике Сигала было настоящим потрясением, шоком. Поражал объём операций и сама постановка дела в клинике: обследование, подготовка, послеоперационное выхаживание пациентов. Высочайшая требовательность шефа к себе и коллегам. Многие врачи приезжали из районных больниц, полные самодовольства и безмерного самоуважения, считая себя «равными Богу» — есть такая слабость в нашей хирургической братии. Так Дружков Б.К. впервые увидел Михаила Семеновича в 1964 году, попав на учёбу по рентгенологии в 5 горбольницу. Вместо рентгеновского кабинета он сутками торчал в операционной. Понял, что сам он — ноль в хирургии, имея стаж четыре года неотложки в районе. Попросился у профессора Ратнера в ординатуру в ГИДУВ, тот зачислил, а Сигала не было полгода — находился в творческом отпуске, писал диссертацию. По приезду сразу собрал ординаторов: кто хочет заниматься наукой? «Без научных интересов врач превращается в фельдшера» — всегда говорил будущий шеф Дружкова. Всем раздал темы и держал в руках постоянно.

Кафедру часто приглашали в другие города страны на выездные циклы. И они мало отличались от «стационарных», проводимых в Казани. Столько же операций, ежедневные обходы, консультации, семинары и лекции. Так Борис Константинович вспоминает цикл в Магнитогорске: «Выездной цикл шел великолепно, его приурочили к открытию новой онкологической клиники. Каждый день оперировали любой объём, иногда рак желудка — на трех столах. Всегда обходы и клинические разборы сложных интересных больных. Показывали всё — трансиллюминацию, электрохирургию, крючки, ангиотензиометрию, различные варианты анастомозов. Выезжали почти всей кафедрой одновременно. Сигал часто делал любимую спленопанкреатогастрэктомию. Михаил Семенович умел выхаживать больных, за это он шкуру и снимал с врачей, особо за дренажи. На выезде давали и местным врачам оперировать под контролем преподавателей. Не всем, конечно, а тем, которые ранее прошли обучение в Казани. В течение нескольких лет мы провели циклы в Магнитогорске, Актюбинске, Чебоксарах, Набережных Челнах — несколько раз, в Тольятти. Кроме того, сотрудники кафедры выезжали индивидуально в разные города для распространения методик кафедры и обучения операциям «из рук в руки»: Ульяновск, Чебоксары, Йошкар-Ола.

Мне особенно приятно вспоминать Михаила Семеновича сейчас, достигнув того возраста, когда шеф мне казался пожилым. Мелкие обиды, непонимание, которые неизбежны во время серьёзной, продолжительной и трудной работы, со временем забылись. Осталась благодарность, светлая память и понимание величия человека, с которым довелось прожить и проработать вместе практически всю жизнь».

Обучение курсантов подразумевало не только участие в операциях, обходах, чтение лекций и проведение семинаров. На циклах усовершенствования Сигал показывал врачам, как кафедра занимается серьёзной научной работой. Курсанты участвовали, например, после операций на желудке в обработке материала. Фоат Шайхутдинович  вырезал из препарата лимфатические узлы, раскладывал их по коллекторам и возможным зонам метастазирования, шифровал. Прежде, чем передать гистологам для микроскопического исследования, объяснял курсантам пути распространения опухоли.

Около Михаила Семеновича всё время крутились прикомандированный врачи, особенно южане — старались быть ближе к шефу. Один хирург из Дагестана от шефа на полшага не отходил, везде и всюду. Профессор оперирует — он за спиной. И вот в один момент шеф что-то говорит и кто-то специально отвлек курсанта этого, в группе там был один шутник. А тот не понял, что сказал шеф:

— Что, что он сказал?

— Он сказал, почеши мне спину — подсказывают другие курсанты.

Врач отодвигает халат Михаила Семеновича и дотрагивается до спины метра. Шеф с негодованием оборачивается:

— Что Вы делаете? Кто Вас просил? Как Вы смеете?

Был жуткий хохот. Когда курсант вернулся домой в Дагестан, эта история, как анекдот, уже дошла до места его работы. Курсант пишет письмо Сигалу:

— Жизни нет, Михаил Семенович, на до мной все вокруг смеются, сделайте что-нибудь, напишите, пожалуйста, опровержение.

Шеф вызывает Тазеева, дает письмо и говорит смущённо: «Ответьте им, что-нибудь, пожалуйста».

Был и другой курьёзный случай. Идет обход. А Михаил Семенович был глуховат на одно ухо, он и спрашивает больного после гемиколэктомии:

— Как Вы себя чувствуете?

— Х…во, товарищ профессор, — отвечает пациент.

Сигал не расслышал, оборачивается, уточняет у присутствующих:

— Что он сказал?

— Хорошо, сказал, Михаил Семенович, что чувствует себя очень хо-ро-шо.

Курсанты смеются, а доцент Дмитриевский комментирует:

— Михаил Семенович, больной всего одним словом точно охарактеризовал своё состояние.

Отношения между врачами-курсантами и кафедрой всегда устанавливались очень тёплые. Циклы были продолжительные, привыкали люди друг к другу. Многомесячное обучение заканчивалось небольшим банкетом. В конце цикла курсанты приглашали, Сигал шутил, смеялся. Мог немного выпить, хотя к алкоголю был равнодушен. Ему это было и не нужно — другая страсть и другой адреналин — хирургия. На банкетах Михаил Семенович вел себя, как обычный человек — обнимал коллег, целовал, много говорил. Одна группа даже написала стихи:

Кафедре онкологии от хирургов-абдоминологов

Казань — 1973 год

Весна — начало всех начал

Мы к этому уже привыкли

И март для нас знаменовал

Начало нынешнего цикла

Мы стали много уделять

Прилежности, любви и такта,

Чтоб хирургию изучить

Пищеварительного тракта

Мы все приехали в Казань

Охотно и по доброй воле

Чтоб отточить познаний грань

В Казанской институтской школе

И во главе той школ стал

Профессор знатный и маститый

Михайл Семенович Сигал

В округе этой знаменитый!

И хирургическая рать

Сотрудников известной школы

Нам стали знания давать,

Нами непознанных дотоле.

И Дмитриевский и Дружков,

Греха таить нам неохота,

Мы скажем здесь без лишних слов

Трудились до седьмого пота!

Их опыт весок и богат, —

Это о женщинах Востока, —

Мы просто скажем им: рахмат!

И сделаем поклон глубокий.

Пленили вы наши сердца

Скажу без лишних иллюстраций

Что мы познали до конца

Секреты трансиллюминаций!

Спасибо вам за доброту!

За содержательность всех лекций

За операций красоту

И аппаратную коррекцию.

И вот теперь экзамен сдав,

Мы выражаем лишь заботу

Чтобы успех сопровождал

Вашу нелегкую работу.

Сигал М.З. часто выезжал в другие города страны, выступал с докладами на заседаниях обществ хирургов, съездах и конференциях по актуальным вопросам хирургии и онкологии в Москве, Ленинграде, Чебоксарах, Йошкар-Оле, Челябинске, Магнитогорске. Но более всего он ценил выезды с выполнением «живых» операций, считал, что это лучший способ обучения врачей. Много важнее, чем разная там болтовня с высоких трибун.

Автору этой книги однажды, правда, совсем немного удалось пообщаться с Михаилом Семеновичем. Тогда я закончил работу над кандидатской диссертацией, посвященной хирургии язвенной болезни. Мой руководитель, профессор Кузнецов Вадим Алексеевич попросил Сигала быть оппонентом. Первоначально я отвёз «том» для ознакомления, а через неделю был вызван для более полного обсуждения работы. Это было за год до его смерти. Михаил Семенович беседовал со мной, мальчишкой, полтора часа (!), листая рукопись и задавая различные вопросы по содержанию, выводам и научной новизне. Меня поразила его тщательность и скрупулезность, искреннее желание вникнуть в мелочи и детали, понять смысл нового метода снижения желудочной секреции — вопроса далекого от онкологии. Особенно удивительно это выглядит сейчас, спустя почти 20 лет, когда оппоненты на право и налево вообще не знакомятся с работой, не глядя подписывают отзыв. В те минуты, в кабинете Сигала, я ощущал огромную благодарность профессору, какое-то незаслуженное, ещё незаработанное уважение ко мне и моему делу со стороны признанного лидера казанской хирургии.

Михаил Семенович также оппонировал кандидатскую работу Виктора Владимировича Одинцова — ныне автора книг и семинаров по самореализации, лауреата Госпремии РТ, — который работал в онкодиспансере эндоскопистом. Когда Виктор спросил шефа о его отношении к диссертации Одинцова по дуоденальной язве, тот обнял молодого доктора, улыбнулся и сказал: «Хорошее отношение, от этого ведь никто не умирает». В том смысле, что это не онкология.

Буквально через несколько дней профессор срочно вызвал ночью Виктора для выполнения неотложной эндоскопии. Было внутрикишечное кровотечение у больного после панкреатодуоденальной резекции. «А Вы можете добраться до анастомоза?» Виктор долез, показал ему. Он с недоверием: «А что, это правда?» Михаил Семенович был готов к релапаротомии, уже обработал руки и одел стерильный халат.  Виктор показал, что кровотечение остановилась. «Хорошо, тогда не будем открываться». Утром на пятиминутке профессор сказал: «Вот Виктор Владимирович готовит у нас диссертацию, так вот он её уже защитил, потому что этой ночью сделал совершенно уникальную процедуру…».

Михаил Семенович постоянно думал о внедрении новых технологий в клинике. В 1976 году приказом Минздрава была создана новая специальность — эндоскопия и Сигал  всячески поддерживал это направление. Эндоскопия подразумевает осмотр органов изнутри через естественные физиологические отверстия с использованием специальных оптических приборов. В последние десятилетия для этого используют исключительно гибкие, фиброволоконные эндоскопы. Таким образом можно осмотреть пищевод, желудок, кишечник, бронхи, мочевой пузырь и другие органы. Эндоскопия особенно важна в онкологии, так как позволяет распознать опухоль на ранней стадии и затем — удалить её до появления метастазов или прорастания в другие органы.

Профессор Сигал нередко говорил: «Страх больного — наш первейший враг. Боязнь человека своевременно прийти к врачу во многом усложняет лечение. Ранняя диагностика — вот неисчерпаемый источник успешной борьбы с раковыми болезнями».

Эндоскопическое оборудование позволяет не только осмотреть ткани, скрытые от визуального контроля, но и взять биопсию — отщипнуть кусочек тканей для последующего гистологического исследования. Далее следует окончательный диагноз: воспаление, язва, полип, рак. Соответственно врач выбирает оптимальную лечебную тактику для этого пациента.

Организация эндоскопической службы была поручена врачу хирургического отделения Муравьёву В.Ю. В середине 70-х годов Владимир Юрьевич был уже не только профессиональным онкологом, но также известным в стране музыкантом, исполнителем бардовской песни. Заняться эндоскопией ему посоветовал Михаил Семенович:

— Володя, чтобы заниматься хирургией нужно жить в клинике. А ты ездишь с концертами, на соревнования.

Действительно, Муравьёв за субботу-воскресенье мог выступить с концертами в Омске и Новосибирске, слетать на выходные в Ташкент. Какая тут хирургия? Поющий врач — сочетание довольно необычное.

Спустя десятилетия Михаил Юрьевич вспоминает: «Михаил Семенович очень доверял своим эндоскопистам. В середине 80-х годов был период, когда полетели все биопсийные щипцы и Сигал шёл на операцию только на основании глаза эндоскописта: осмотрел, поставил диагноз, выставил показания к операции — без морфологического подтверждения». Ошибка была допущена всего один раз, в 1978 году, когда Владимир Юрьевич поставил инфильтративный рак  желудка, а на операции Сигал его не нашел и ограничился диагностической лапаротомией. В 70-е годы гибкие японские эндоскопы были наперечет и Михаил Семенович использовал любую возможность, чтобы расширить парк эндоскопического центра. В 1978 году в онкодиспансер приехал крупный чиновник из Москвы. На следующий день Сигал говорит Муравьёву:

— Володя, ты представляешь, выпили всего по рюмке коньяка, и я пробил тебе гастроскоп «Олимпас»! Представляешь, как, оказывается, решаются вопросы.

Через 3-4 недели пришел прибор. Руководитель клиники был не от мира сего, и для него всё это было совершенно удивительно.

Во время операции Михаил Семенович также любил заглянуть в эндоскоп:

— Ну, покажи, покажи и мне тоже…

Однажды телевидение готовило передачу о бардовской песне и попросило Михаила Семеновича дать интервью о Владимире Юрьевиче: «Я не знаю, как он поёт, я не сведущ в этих делах и не могу быть ценителем. Как о враче я могу сказать, что это молодой специалист, который в течение очень короткого времени стал одной из значимых фигур в организации противораковой борьбы в городе и республике. Благодаря успехам, возглавляемого Муравьёвым центра эндоскопии, мы впервые в городе и республике начали оперировать начальные формы рака желудка. Работа, которая там проводится не соизмерима с малым количеством людей-энтузиастов, находящихся в Центре. Он талантливый врач, очень работоспособный человек. Ну и, вероятно, раз он так долго поёт и его так долго слушают, видимо, он и там очень полезен».

Познакомился Володя с будущим шефом значительно раньше, когда родился Женя Сигал. Дело в том, что мамы Владимира и Евгения были подругами детства. Стела Владимировна приехала в Татарию в 1941 году, с Украины, в эвакуацию и поселилась в Раифе, рядом с Фатымой Гареевной в возрасте 16 лет. Семьи дружили всю жизнь, вместе справляли дни рождения, где бывал и Михаил Семенович. Первое настоящее общение было на юбилее тёти Фаты, 5 марта 1972 года Тогда Михаил Семенович спросил у Володи:

— Ну что, коллега, кем ты хочешь быть?

— Хирургом, — ответил безаппеляционно студент шестого курса.

— А каким? Большим? Настоящим? Тогда постарайся попасть на распределении к нам в диспансер.

Прошла интернатура, затем — работа в торакальном отделении и Центре эндоскопии. Через четыре месяца в интернатуре профессор вызвал Муравьева и говорит: «Не пора ли тебе заняться наукой?»

Как и в других направлениях хирургии, Сигал побуждал эндоскопистов заниматься исследованиями. Муравьёву, по указанию шефа, была поручена обратная трансиллюминация в диагностике начального рака желудка. Свет в операционной включали, а осветитель эндоскопа выключали и смотрели изнутри, что позволяло видеть подслизистый слой и слизистую оболочку желудка, определить инфильтративный рост и границы опухоли. Но защитил он кандидатскую только в 1988 году.

Владимир Юрьевич вспоминает: «Эндоскопистов часто приглашали на операцию, чтобы он точно показал хирургу, где находится этот малый рак в желудке, или полип,  или изъязвление. Далее эндоскопист делает ревизию всего желудка и проксимальнее, методом обратной трансилюминации находит 2-3 эмбола в сосудах или паравазальное распространение ракового инфильтрата. И тогда становится ясно, что требуется не резекция желудка, а гастрэктомия — удаление целого органа. Конечно, всё это немедленно подтверждало срочное гистологическое исследование. Сигал понимал, что именно от эндоскопистов зависит ранняя диагностика рака желудка. А значит — и отдаленный результат операции.

С эндоскопистами Сигал делал и другие совместные операции — восстановление непрерывности пищеварительного тракта после операции Гартмана — необходимо было найти культю прямой кишки. И далее — низведение. Бронхоскопом делали трансиллюминацию, чтобы определить степень инвазии рака по бронху. Последние годы он редко оперировал заболевания кишечника, так как уже воспитал врачей, которые заместили его в этой области хирургии.

Интраоперационная колоноскопия позволяет осмотреть проксимальную часть кишки, определить характер дополнительной находки (полип, вторая опухоль), более точно определять границу опухоли, особенно рост в подслизистом слое кишки и внутристеночные метастазы.

Наш шеф всегда был радикалистом в хорошем смысле слова, поэтому и живут люди долго. Так же была воспитана и его школа. Все принципы, которые он постулировал, жёстко соблюдали сотрудники кафедры и диспансера. И то, что сейчас все ученики Михаила Семеновича стали профессорами, докторами наук — в этом заслуга шефа. Можно сказать, что это был запрограммированный, но отложенный успех».

В 1987 году доктор Шаймуратов И.М. высказал идею наложения сосудистых анастомозов в онкологии при замещении пищевода или прямой кишки после удаления опухоли. Идея шефу понравилась, особенно при радикальном удалении больших опухолей наружных локализаций, когда остаются значительные дефекты, которые нужно закрывать. Сейчас сосудистые анастомозы, в том числе при низведении прямой кишки, в КОД выполняет профессор Аглуллин И.Р.

В последние годы Михаил Семенович многие вещи доверял Тазееву Р.М. Иногда шеф просто приходил и смотрел на неотложную операцию. Когда стало барахлить сердце, Рифкат Мингазович пытался облегчить профессору жизнь — подбирал больных покрепче, чтобы легче протекал послеоперационный период и было меньше переживаний. Пытался даже сократить ему один операционный день, но Михаил Семенович возражал:

— Пока сам не скажу, никогда мою фамилию не убирай из списка. Это моя работа и в эти дни я буду сам оперировать.

Тазеев знал, что последние годы Сигала беспокоило сердце, плохо спал, появились аритмии. Но оказалось, как приходит в операционную, берет скальпель, аритмии проходят, даже когда лекарства не помогают.

Сосед по даче, профессор Ибатуллин упрекал Михаила Семеновича за несколько месяцев до смерти:

— Зачем так много в операционной? У Вас же мальчик, Альберт, ему всего 4 года.

— Это не Ваше дело.

— В Ваши годы часами стоять в операционной. Кому и что Вы доказываете?

В последний год жизни Михаил Семенович работал над учебным фильмом «Гастрэктомия». Виктор Одинцов был организатором создания этой ленты. Было отснято множество эпизодов, фрагменты разных операций в исполнении шефа. Однажды Виктор позвонил Сигалу вечером и сказал, что черновой монтаж готов. Он тут же тактично спросил, нельзя ли прямо сейчас увидеть запись у Одинцова дома? Он полтора часа напряженно смотрел запись. Каждые 30 минут спрашивал: «Я Вам не мешаю?» Он всё делал с любовью, с интересом, с непосредственностью. В последний день жизни Михаила Семеновича оператор Коля Морозов снимал эпизоды для учебного фильма «Гастрэктомия». Виктор хорошо помнит пациентку, так как этот малый рак он выявил на профилактическом осмотре. Это была далеко не первая операция для фильма в исполнении профессора. Около 16.00. Виктор зашел в операционную и что-то спросил у Сигала. Михаил Семенович сказал в видеокамеру, что завтра мы продолжим, увидимся и поговорим. Вечером Одинцову позвонил Евгений Иосифович и сказал, что профессор умер. Виктор достал видеозапись и стал просматривать ее… … на ней задушевный голос Михаила Семеновича повторял: «Увидимся завтра…».

С большой теплотой о Михаиле Семеновиче вспоминает детский хирург, профессор Рокицкий Михаил Рафаилович:

«С Михаилом Семеновичем судьба свела меня трижды. Первый раз — не очень приятные воспоминания, связанные с тем, что он диагностировал, а затем оперировал по поводу соответствующего заболевания очень близкого мне человека. Слава Богу, всё обошлось и благополучно до сих пор, я благодарен ему донельзя, я слов не найду. Второй раз я пригласил Сигала на консультацию к ребенку, сыну сотрудников нашего медицинского института. Там была ретикулосаркома огромных размеров в брюшной полости. Я попросил Михаила Семеновича участвовать в операции, где подтвердилось, что опухоль неудалима. Но в онкологии бывают чудеса. Ребенок на химиотерапии выздоровел в прямом смысле, сейчас это взрослый человек, имеющий двоих детей. Третий раз мы столкнулись, когда я дежурил в его клинике у оперированного профессором близкого мне человека. Ночью после операции открылся бронхиальный свищ, я позвонил вместе с дежурным врачом ночью Сигалу и сказал — как прикажете, я готов поставить дренаж сам. Тот ответил, что приедет немедленно и всё сделает сам, так и произошло.

Михаил Семенович — это хирург с большой буквы. Жесткий, решительный, умеющий принимать необходимые решения и в разговоре с родственниками не распускающий слюни. Это хирург-онколог. Меня в свое время в Минске тоже приглашали заведовать отделением грудной детской онкологии. Это был крупный центр, профессорская должность. Я попросил два дня на раздумья и отказался, хотя это было очень престижно и выгодно. Мне, по своему характеру, нужна отдушина, я должен знать, что я скажу родителям ребенка: пройдет полгода, забудьте обо мне, забудьте об операции, ребенок будет здоров. К сожалению, онкология этой отдушины не дает. Нужно иметь ещё большее мужество, ещё большую силу, ибо я не верю в безразличие онкологов к своим пациентам, как некоторые говорят. Сигал — это хирург-радикалист, который, в первую очередь, доверял себе, своим знаниям, умению, рукам. Благодаря ему, наверное, тысячи тысяч людей сохранили своё здоровье. Благодаря не только его рукам конкретно, но и его школе. Я очень не люблю бросаться этим словом — школа. У нас последнее время любой профессор — он уже создал школу, это чушь. Но Михаил Семенович действительно создал школу и это не только династия Сигал. Школа — это общность людей, работающих по-Сигаловски, ответственно, беззаветно преданных своей специальности. Онкология существенно отличается от простой хирургии и по требованиям, предъявляемым к человеку, и по технике вмешательств, и по мышлению, пониманию патологии. У нас это несколько иначе.

По своей семье я знаю и уверен, что династия в медицине значит очень много. И чем больше у нас будет династий, не обязательно академиков, профессоров, а просто врачей, тем порядочнее, душевнее и духовнее становилась бы наша специальность. У меня, как говорят, куда ни плюнь, попадешь в медика: и отец и мама, и бабушка и дед. Дед — профессор хирургии в Петербурге. И отчим, и сестра родная, и тетка. И, естественно, воспитывалось определенное отношение к больному. Никто меня не учил и не советовал идти в медицинский. Это получалось подспудно. Есть династия Вишневских, династия Сигал, многие другие, что подтверждает эту истину. Именно на таких семейных династиях и держится медицина, транслируется отношение к делу. Так воспроизводится профессия из поколения в поколение. Понятие «семейственность» к медицине абсолютно неприменимо. Меня, я помню, всегда коробило, когда в советские времена мы восхищались династиями шахтеров, а когда дело касалось врачей, это называлось семейственность. Слава Богу, кажется, с этим покончили, хотя не уверен, надолго ли».

И.В. Фёдоров

Книга «Врачебная династия Сигал» вышла в свет в феврале 2007г. тиражом 1000 экземпляров в издательстве «Образцовая типография». В Казани книгу можно приобрести в магазине «Книжный двор» (ул. Спартаковская 2А), а также в его филиалах.